Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

Он встал и, нагружённый сумкой, направился к тропинке, стараясь не смотреть на Мишку, как тот вдруг поздоровался. Серёжа в растерянности остановился и ответил:

– Привет.

Лицо у Мишки было не серое, как ему привиделось издалека, а чёрное от пыли и солнца, прыщавое по бокам, лоснящееся, толстое. Он прижал футболку к сливочному животу и спросил:

– А ты меня помнишь?

– Да.

– Как меня зовут?

– Мишка.

– Ого. – Он заулыбался. – А чё, это твоя бабушка?

– Ага.

Бабушка складывала полотенца и делала вид, что ничего не слышит.

– Она прям такая же, какая была. – Мишка неловко скинул шлёпки и, оступившись, чуть не упал. – А чё, ты обиделся на нас тогда?

Серёжа покачал головой и подумал: «Прошло восемь лет, и он спрашивает, не обиделся ли я».

– Ты всех сдал! Мне, блин, из-за тебя жопу набили.

Серёжа захотел сказать что-то жестокое в ответ, но Мишка перебил:

– А помнишь, как я дал тебе жёлтый помидор и сказал, что это манго, и ты поверил?

Серёжа сказал: нет.

– А бабушку мою помнишь?

– Нет.

– Она умерла вот в июне.

Серёжа почти сказал: «Сочувствую», но Мишка отмахнулся от него и потопал к воде.

Никакого облегчения это не приносило. Серёжа открыл глаза, вспомнил, что под столом во дворе его ждёт целая театральная труппа, готовая к представлению, и решил, что никуда сегодня не пойдёт. Нужно было прервать череду этих утр, заставить смешаться человечков, которых его появление привело бы в движение, как приход протагониста в видеоигре заставляет шагать и говорить запрограммированные модельки персонажей, которые до этого стояли и ждали своего часа. Если протагонист не приходит, они ничего не делают. Если Серёжа не появится снизу, никто не спросит у него, его ли это стол, знает ли он Павла, не германист ли он. Решение остаться в комнате показалось ему таким правильным, что он чуть не расплакался.

Вчера большая и похожая на медведицу преподавательница страноведения задала им прочитать к семинару три книги, без которых, по её мнению, нельзя было даже начинать разговор о Германии: «Страдания юного Вертера», какую-то повесть о Реформации и единственный роман Рильке. Серёже сразу приглянулся последний, потому что он нашёл, что они с молодым Рильке немного похожи. Он взял его в библиотеке и сейчас вертел в руках – небольшой роман, который можно было одолеть за день, если не отвлекаться. Серёжа отсел от окна и открыл его. Герой Рильке поселился в чужом городе, где везде что-то дребезжало, лаяло, кряхтело и скучало; он признался, что в двадцать восемь лет только учится видеть вещи, и на десять минут увлёк мальчика в мир, где были «водяные струи», «чёрный карниз» и «ночлежки». В чём-то это было ему близко. Рильке умел сцепить два слога так, что читатель оказывался посреди вещей, которые громыхали и которым было на него наплевать. Но внезапный переход героя к рассказу о смерти деда выдернул Серёжу из плотной мякоти книги, в которую он так вцепился, и бесцеремонно вернул туда, откуда он хотел убежать.

Читая, он видел не камергера Бригге, а своего деда, который умирал на полу от водянки. Он видел, как тот в беспамятстве падает с дивана и корчится от боли. Обратно его класть не стали. Убрали стол, отодвинули тумбы, чтобы можно было удобнее положить его, постелили и оставили деда лежать. Он умирал громко и страшно: хватал и рвал простыни, раздевался, опрокидывал тарелки с едой, стонал и звал свою бывшую жену. Он умирал рядом с ней, несмотря на всё, что между ними произошло. После приступа и судорог, которые спровоцировали коричневые бутылочки с неясным содержимым, выпитые дедом в компании одна за другой, он превратился в страдающее тело и стал не нужен ни друзьям-алкоголикам, ни любовнице.

Его увезли на скорой. Бабушка узнала об этом, забрала его к себе домой из больницы, откуда он, время от времени приходя в сознание, несколько раз пытался сбежать, и поместила в маленькую третью комнату, бывшую детскую, которую он и так занимал до развода и которой они с Серёжей почти не пользовались. Там он лежал, хватал её за руки. Один раз дед пришёл в себя, посмотрел на бабушку очень ясным, внимательным взглядом и спросил: «Что, умру я?». Серёжа стоял рядом и видел, что ей не хватало духа ответить: «Да», хотя почки у деда уже отказали и от отёка он едва мог открыть глаза. Она сказала: «Лечиться надо, тогда поправишься». Дед промолчал. О скорой он и слышать не хотел. Он спрашивал её, зачем она ухаживает за ним, но бабушка и на это молчала. Серёжа её не понимал – убеждал сдать деда обратно в больницу, отказывался помогать с ним, припоминал его поступки, побои, развод, сердился, ругал её, но без толку. Скоро дед надулся и стал похож на огромный кожаный шар. Он больше не стонал. Он умер утром, примерно в пять часов, и Серёжа, стоя у раскрытой двери в его комнату, молча смотрел, как уже вставшее майское солнце гладит мёртвого деда по животу и лысой голове. Дед улыбался. Бабушка всё утро звонила.

Серёжа закрыл книгу и положил её на кровать. Он подумал, что, может быть, ему следовало начать со «Страданий юного Вертера».

– Отпусти-и-и! – донёсся из окна голос с площадки.

– Не отпустил он её от себя, – причитала баба Рита перед свежей бабушкиной могилой, вытирая сухие глаза и прижимая руки к груди. Серёжа молчал и думал: «Какое убожество. Киношное. А я что, её отпускал?». Мелкий дождик в истерике стучал по его капюшону, ноги вязли в песке и глине. На серое небо смотреть не хотелось. Серёжа примчался на похороны первым рейсом, забыв закрыть окна в гостиничном номере, но даже не увидел бабушку в последний раз. Гроб нельзя было открывать: вирус, от которого она умерла, ещё мог быть опасен. Так сказала баба Рита. Она сказала ему ещё кое-что: они одели бабушку в её любимое «корпоративное» чёрное платье.

Зоя, бабушкина старшая сестра, на похороны не пришла. Дядя тоже не приехал. Никто, честно говоря, не знал, где он; кончался сентябрь, его глаза должны были вот-вот подёрнуться дымкой. Баба Рита занималась всем в одиночку – и теперь эта отважная худощавая женщина лет пятидесяти шести, которая со скалкой в руках защищала бабушкин гараж и саму бабушку от деда, стояла с Серёжей у её могилы и тянула:

– Не отпустил он её.

Серёжа смотрел на могильный крест с фотографией и думал, какое у бабушки сейчас лицо и начала ли она уже разлагаться. Он думал об её чёрном платье. Он думал о том, как должны лежать её руки в гробу. Он хмурился, потому что глина облепила ему штаны. Он думал: на Новый год бабушка танцевала в этом платье с начальницей, а теперь она лежит в нём под землёй. Он не мог перестать думать о том, что месяц назад она сетовала на его никудышный чемодан перед полётом, а теперь умерла и разлагается.

– Ёбаный, – сказал Серёжа, ложась на постель, – переёбанный.

– Пятые сутки! – прозвенела с улицы потомственная германистка.

Он вздрогнул и проснулся оттого, что к нему снова кто-то постучал. Человечек? Хозяин? Он уже ненавидел эти два слова, потому что они занимали всё пространство в его голове. Серёжа посмотрел на часы: он пролежал всего двадцать минут. Он подумал, что, может быть, толпа под окном поняла, что он сегодня не появится, и решила прийти к нему сама. Идея притаиться и не отвечать ему понравилась, но в дверь мягко постучали снова, и он встал и подошёл, чтобы открыть её.

В коридоре стояла женщина в белом костюме, с которой он вчера поздоровался на лестнице. Свою шляпу она держала в руках. Женщина улыбнулась и сказала:

– Здравствуйте. Я вас потревожила. Вы спали?

– Нет, – отозвался Серёжа. – Видите, я в уличной одежде.

– Вижу. – Она протянула ему руку. – Меня зовут Марина.

– Сергей. – Он крепко